Захар Прилепин о Донбассе: "Здесь идет война!"

Прилепин о Донбассе: «Здесь идет война!»

Российский писатель Захар Прилепин на фронте и воюет с бандеровцами!

Прилепин теперь — заместитель командира батальона спецназа по работе с личным составом армии Донецкой народной республики.

Захар Прилепин объявил о создании батальона «товарищей по разнообразной бывшей политической и околополитической деятельности» в Донбассе. Один из отрядов прилепинского батальона будет нести службу на передовой под Коминтерно.

По словам писателя, его батальон на 90% состоит из «мужиков повоевавших», местных, передает сайт «Комсомольской правды».

Захар Прилепин:

Я знал, где взять этих людей. Причем мы могли, конечно, предоставить людей гораздо больше. Но сказали: нужен батальон. Собрали батальон».
«Все эти кривляния, что вот ты писатель, поэтому ничего не должен делать, меня совершенно не волнуют. Я хочу — пишу, хочу — не пишу. Здесь идет война. Это как во время Великой Отечественной. Все эти замечательные товарищи в лице Симонова, Долматовского, они все писали, все носили оружие. И все имели воинские звания. Я офицер. Естественно, придется стрелять. Здесь я не ощущаю себя писателем. Тут есть некоторая сложность. Я ее даже скрывать не буду. Все-таки непосредственно управлением подразделений я занимался, страшно сказать, 20 лет назад. Поэтому какие-то вещи надо в голове просто реанимировать. И я этим стремительно занимаюсь».
Недавно у писателя вышла новая книга «„Взвод“ — о писателях, которые были офицерами, ополченцами, участвовали в различных войнах и конфликтах». По словам Прилепина, решение взять в руки оружие он принимал не как писатель, а по политическим мотивам. «Литература здесь ни при чем», — подчеркнул он.
Как известно, ранее Прилепин служил в ОМОНе и часто бывал в командировках в Чечне.

http://www.ntv.ru/novosti/1762596/

С 2015 года Прилепин является советником главы ДНР Александра Захарченко. Писатель занимался, в частности, доставкой гуманитарной помощи на восток Украины.

Актуальное мнение.

Захар Прилепин:

http://ren.tv/blog/166090

По существу заданных мне вопросов хочу сказать следующее.

Батальон (в котором я служу на благо народа Донбасса) был задуман прошлым летом (в 2016 году)  и создан ещё в октябре месяце, я никогда не скрывал того, что вступил в должность заместителя командира батальона.

(Должности политрука у нас нет, это шутка).

В ФБ в разделе "работа" у меня было написано "офицер армии ДНР" (этот аккаунт был недавно без предупреждения и без предъявленных оснований закрыт администрацией ФБ).

В Сети гуляет множество моих фотографий в форме; мы проводили совместные конференции с главой ДНР Александром Захарченко, у которого я работал с декабря 2015 года.

Я выкладывал ролики из расположения своего батальона, где бойцы батальона занимаются троллингом украинских фейков, и прямо писал: «это мой батальон».

Я сообщал все горячие новости с мест соприкосновения, которые гражданский человек в принципе не может сообщить.

То есть всё было вполне очевидно.

Но что-то невозможное случилось в связи с публикацией интервью в "КП", которое взял мой товарищ, военкор Александр Коц.

За утро мне позвонили более трёхсот раз. Более того, примерно столько же раз позвонили в администрацию ДНР и, видимо, в Минобороны ДНР.

Так я сделал вывод номер один: журналисты в России на редкость не любопытны.

То есть они месяцами и даже годами не очень любопытны, а потом у них разом, вдруг просыпается невиданное любопытство.

С телеканала НТВ (хотя далеко не только оттуда) мне позвонили и предложили сделать репортаж. Обо мне. Я отказался, сказал, что не хочу делать из этого шоу. "Давайте потом", - сказал.

"Ну, вы понимаете, потом это не будет так актуально", - говорят мне. Я даже засмеялся.

Пять месяцев они этого не замечали, тут вдруг стало актуально, а через неделю снова будет не актуально. Жизнь в формате новостей.

Я вам сейчас секрет открою.

Мы с моими друзьями с телеканала РЕН ТВ только что провели пятичасовой музыкальный марафон Москва - Петербург - Донецк в поддержку Донбасса. Под названием "Хватит убивать!". Совершенно миротворческий. В помощь детям Донбасса.

Предложили помочь нам ряду российских СМИ.

Все они, за исключением двух, сказали: "Знаете, мы развлекательные СМИ, это не наша тема". Тоже неактуально.

Мне нечего вам сказать, дорогие сограждане. Дай Бог, чтоб вы в своей беде однажды не стали для кого-то "не его темой".

Вопросы, которые мне сегодня задавали журналисты, опять же за исключением одного-двух, обескураживающие и поражающие какой-то душевной невовлечённостью в тему.

Люди, ну война идёт, вы хоть раз в месяц задумываетесь об этом? Вы ж работники медиа, а не с неба упали.

Спрашивают: "Какие планы у вашего батальона?"

Это типа: какие планы у вас на лето?

Отвечаю. Планы: захватить пляжи Таиланда.

Спрашивают: "Будете ли вы стрелять?"

Да, на пляжах Таиланда… пробками из-под шампанского.

Вообще же я выполняю исключительно миротворческие функции в составе батальона. И от других требую тотального пацифизма.

Спрашивают: "Ваши дети живут с вами в Донецке?"

Вы вообще в своём уме?

Спрашивают: "Проводите ли вы душеспасительные беседы с бойцами?" (Всерьёз спрашивают).

Да, я выполняю функции полкового священника и психолога.

Ещё я наряжаю ёлку на Новый год.

Причём все спрашивают одно и то же.

А, забыл. Ещё спрашивают: кто вас к этому подтолкнул.

Отвечаю совершенно всерьёз:

Пушкин!

http://www.kp.ru/daily/26642/3661850/

Комментарии:

- Спасибо тебе Захар Прилепин,  от ветерана. Есть еще на РУСИ настоящие мужики, которые защитят свой народ от недругов. Не все еще видать подались в бандиты и торгаши. Низкий тебе поклон.

- Меня, как мать, как бабушку, как простого русского человека мягко говоря, бесят некоторые комментаторы, ехидно или даже просто по-хамски пытаются унизить людей ДОНБАССА и желающих им помочь! вы, типа фашистов что ли? радует за убийства и насилия детей,

- Прилепин,   ты настоящий мужчина! пусть Бог хранит тебя, Захар!

- Прочитал рассказ "Ничего не будет". Лучшего я у Льва Толстого не читал. Господи, спаси Захара от пули вражеской!

И еще один комментарий….

Сколько собак сразу набросилось на Захара Прилепина!

Все они хотели бы отметиться и прилепиться! Но они уйдут в небытие, а над Донбассом будет сиять Русское солнце после разгрома бандеровцев!

Мнение шавки по кличке   Шендерович:

«Захар Прилепин - это который сочинял романы, писал уклончивые мерзости про либеральное семя, звездил в телевизоре и концертировал помаленьку».

А вот как облаял Захара  некий  Говнопольский:

«Когда наш романтик с застывшей улыбкой будет лежать на донецкой мостовой с пулей во лбу, в России будут кричать, что укры убили великого русского писателя. Да нет, не писателя убьют, а конченого фашистюгу - агрессора, который не просто лезет к соседу, но еще и, улыбаясь, поэтический роман об этом хочет написать. Слушайте, там, в России, может останОвите этого мудачка».

Я опубликовал эти гадости от Шендера и Говна только для того, чтобы вы поняли, с кем можете случайно столкнуться в сумерках соцсетей!

Я впервые столкнулся с такими бандеровцами в 2011 году, на ливийском фронте, когда, просматривая видеозапись про злодеяния террористов, сделанную самими ублюдками, я услышал.... русскую речь! И ужаснулся! И не поверил!

Теперь эти.... сами , не скрываясь, публикуют свои призывы "убей!" в социальных сетях. И им... этим на Ш. и на Г.,   аплодируют!

Е.Ларин, 15 февраля 2017 года

Публикую рассказ Захара Прилепина   "Ничего не будет".

http://www.e-reading.club/chapter.php/1005411/9/Prilepin_-_Greh_i_drugie_rasskazy.html

Ничего не будет

Два сына растут.   Одному четыре месяца. Ночью проснется; не плачет, нет. Лежит на животе, упрется локотками, поднимет белую лобастую головку, дышит. Часто-часто, как псинка, бегущая по следу.

Свет не включаю.

Слушаю его.

«Куда бежишь, парень?» — спрашиваю хрипло в темноте.

Дышит.

Голова устанет, бах лбом о матрац детской кроватки. Оп, соска под мордочкой. Все понимает, премудрый пескарь, — покрутит головой, цап губами, зачмокал.

Надоест соска, раздастся мягкий звук — упала. И снова дышит.

По его дыханию догадываюсь — голову поворачивает, всматривается в темноту: «Что-то не видно ничего».

...А я спать хочу.

«Игнат, ты подлец», — говорю мрачно.

Затихает на мгновенье, вслушивается: «Откуда я знаю этот голос?»

Голова моя тяжелая, как осенний волглый репейник — ничего к ней не цепляется, кроме сна, влекущего вниз, в грязь вязкую.

Поначалу я включал свет, разбуженный его дыханьем, — то-то он рад был. Каждую ночь гуляли до зари на диване. Положу сынка рядом — и беседуем. Он гримасы строит, я хохочу, рот зажимая, чтоб его не напугать. Теперь не включаю свет, устал.

Ту минуту, когда он заснет, я и не помню, потому что сам выпадаю из сознания раньше.

Ночью проснусь раз, порой два — в грешном отцовском ужасе: «Где он? Что? Дыхания не слышу!»

А светает уже, размыло темь — сдерну полог с кроватки и вижу его сразу же: мордочка как луковичка, посапывает тихо.

Люблю целовать его, когда проснется. Щеки, молоком моей любимой налитые, трогаю губами, завороженный.

Господи, какой ласковый. Как мякоть дынная.

А дыхание какое... Что мне весенних лохматых цветов цветенье — сын у лица моего сопит, ясный, как после причастия.

Подниму его над собой — две щеки отвиснут, и слюнки капают на мою грудь.

Трясу его, чтоб засмеялся. Знаете, как смеются они? Как барашки: «Бе-е-е-е...»

Подбрасываю его тихонько, рук не разжимая. Не смеется. Но головой крутит: «Ага, тут я живу, значит...»

«Ну, заблей барашком, Игнатка!» — трясу его. Не хочет. Надоела тряска, сейчас обидится.

Укладываю себе на грудь малыша, ножки его бьют меня по животу. Он привстает на локотках, смотрит мне в лоб. Надоест, голову склонит: «Борода, вид вблизи. Интере-е-есная борода. Изловчиться бы да пожевать».

Маковку его глажу, затылочек теплый. Голова его словно жирком мягким покрыта.

Буду чадо теребить и рассматривать, пока моя любимая не проснулась в другой комнате.

У нас квартира большая, две комнаты просторных и высоких разделяет прихожая. Во второй комнате на нижней лежанке двухъярусной кровати моя любимая спит. Я ее вечером туда отправил, чтоб выспалась. А на верхнем ярусе — старший, пять лет, характер небесный, глаза мои. Имя — Глеб.

Она проснулась, веточка моя, и вид ее меня ластит и нежит. Идет ко мне смущенно:

— Спал?

Это она не обо мне спрашивает — о нем. Потому что если он спал, то и я сны смотрел.

Она целует нас поочередно, но сначала его. Ему нежные слова говорит. Мне только улыбается. Потом трогает грудь свою ладонями снизу — тяжелые, видно и мне.

— Накопилось, — говорит.

— Сейчас, — отвечаю, — отопьет, он уже не прочь.

Никогда не плачет он, даже голодный. Порой лишь начинает ныть бесслезно, будто жалуется: «Лежу тут один, ребята, сложно разве меня потетешкать. Я, к примеру, книжные полки люблю разглядывать — когда меня проносят мимо. Очень много разноцветности в них».

Когда он родился — тоже не плакал, я сам видел, я был там, рядом; и в роддоме он не плакал, и в первые дни дома — лежал очарованный, смотрел внимательно в мир. Лишь на третий день совместной нашей жизни, когда я пошел на кухню присматривать за щами, услышал детский обиженный крик.

Прибежал — и сразу догадался.

— Ущипнула его, дрянь такая? — спрашиваю любимую, улыбку пряча.

— Я думала, он немой, — отвечает.

Впрочем, забыл — плакал один раз истошно.

Разбалованные его вечно благостным настроем, мы убежали с любимой в магазин, оставив детей дома. Купить сладкого печенья для мамы и горького вина для отца. Возвращаясь, уже в подъезде услышали ор неумолчный, да еще на два голоса.

Влетел, ботинки в прихожей разбросав, — младший в кроватке заливается, осипший уже, старший в туалете заперся, ревет белугой.

— Игнатка, милый! — отец к младшему.

— Глебушка, родной! — мать к старшему.

— Мама, помоги Игнатке! — рыдает Глеб любимой моей в живот. — Я успокоить его не могу!

Жалко братика ему было.

Скоро уже заявится Глебасей, приплетется на длинных заплетающихся ножках, дитя мое осиянное.

И будем мы все вместе, трое мужчин и одна девочка.

Ей очень нравится, что нас трое, а она одна. Никогда моя любимая не желала себе подобное родить. Может, оттого, что сама была девочкой взбалмошной и своенравной, пока я не сцепил жадную руку на ее запястье и не дал ей дитя свое вынашивать — в ущерб девичьей легкости, но мудрости человечьей во благо.

Теперь дети крепят и строят нашу любовь. Глеб говорит часто:

— Надо всегда делить вину пополам.

Порой подбежит к маме — поцелует торопливо, подлетит ко мне — тоже поцелует. Будто бы мы сами в примирение поцеловались — даром что сидим в разных углах нашей кухоньки. Ну и что после этого делать? Засмеемся в три голоса и побежим к проснувшемуся Игнатке на его благовест.

«Меня забыли!» — шумит он бессловесно, передавая свою мысль так:

— Ивау! Га! — и еще как-то, в обход алфавита.

Сравниваем — как первый рос, как второй растет. Очень разные. Старший распорядок любил, ел по сроку, спал по часам, просыпался с точностью до минуты. Младший — не знает распорядка, сколько ни пытались приучить его. Захочет — проснется, захочет — уснет; может полтора десятка раз за день поесть, может за три дня четыре раза грудь попросить. Свои внутренние законы у него, и бог с ними — главное, чтоб настроение хорошее было.

Со старшим братом младший дружит. Как, к примеру, ни трясу я его, как ни исхитряюсь — редко когда засмеется дитя. Но едва Глебасей появится — младший уже готов к озорству и почти подпрыгивает на животе, того и гляди, ловкой лягушкой сделает прыжок — из кроватки на диван, оттуда — на пол. Глебасей начнет перед ним кувыркаться, подушку терзать — Игнатей заливается в смехе так, что боюсь за него.

И главное — едва родители войдут в комнату, смех прекращается: «Не мешайте! Тут наши забавы».

Недалеко сыновья наши друг от друга ушли, понимание есть, словно они из одного племени, а мы с любимою — из другого. Может быть, похожего и все равно — из другого. Но дружественного, конечно. И даже выплачивающего дань. И радующегося тому, что дань приходится платить. Иначе куда ее деть, как ей распорядиться? Неужели только друг другу отдавать? Тогда кончится быстрее.

Игнат сопит у груди млечной.

Всю любимую мою высосал, зверек белесый.

И руками грудь нежно придерживает, будто разлить боится. Разве что дернется иногда: «Ах, что-то молоко перестало поступать!»

— Ну что ты бесишься, Игонька, — любимая говорит ему, соском привечая дитя в суете его. Цап. И глаза прикрыл в блаженстве.

Ну вот и братик явился. Личико заспанное, ручки болтаются.

— Доброе утро, Глеб.

— Доброе утро, пап. Доброе утро, мам.

К Игнатею подошел, потрогал его за ушко.

— Тс-ссс... — просит мама. — Не беспокой.

Он любит беспокоить, вертеться под ногами, без умолку говорить, задавать вопросы, отвечать на них, философствовать, делать замечания, обобщения и далеко идущие — дальше его рассудка, опыта и понимания — выводы.

Он безупречно тонко чувствует смену настроения родителей, малейшую, с волосок, нотку недоумения отца, перерастающего так неизбежно — если бы не сын — в раздражение.

— Пап, ну не ругайся!

— Я еще не ругаюсь, Глеб! — холодным голосом.

— Уже ругаешься... — очень уверенно.

И не спрятаться от его уверенности, не обойти ее, чтобы выскочить из-за другого угла, неся на глубоко небритом лице свою лелеемую обиду. Потому что, пока будешь обходить, забудешь, какой обида была на вкус, и какой на цвет, и от какой бактерии на свет явилась.

Моя любимая обращается к Глебасею как к оракулу, как к мудрецу, словно он не дитя розовое на длинных ножках, а серафим легкомудрый.

— Глебушка, как ты думаешь, я правильно поступила?

Или — в дамском магазине:

— Глебушка, тебе какие перчатки больше нравятся — с пряжечками или без?

Его любят в детском садике, его принимают в компанию ребята нашего двора — хоть и взрослее его на два, три, а то и на четыре года; во время совместных семейных походов в магазин Глебасея с удивительной, чуть ли не игривой нежностью приветствуют очаровательные молодушки из соседнего общежития:

— Глеб, привет! Смотри, — толкает идущую рядом нежнолицая блондинка, — Глебка идет!

— Ой, привет, Глеб! — радостно восклицает и вторая.

И смотрят на него почти влюбленно. На меня даже не глянут. Черт, даже не посмотрят на отца его.

Глеб отвечает девушкам спокойно, воспринимая их радость как само собой разумеющееся.

— Глебасей, кто это? — спрашивает любимая, едва мы разошлись с девушками.

В ответ он называет их имена — Вика и еще Олеся. И все, никакой информации кроме.

Я однажды слышал, как они общаются — на детской площадке во дворе. Проходил мимо деревянного заборчика и стал свидетелем тому, что они, красавицы эти, смеются, глядя на Глебасея, — вовсе не снисходительно, как юность над детством потешается, а от души. Глебасей, переждав смех их, продолжил рассказ, причем в лицах.

Мне кажется, у него словарный запас куда больше, чем у многих сверстников девочек этих. Каждый раз, когда возле общежития прохожу, мужские особи курят у входа — и меня подмывает спросить, прервав чье-нибудь гадкое матерное мычание:

— Тебя не огорчает, что тебе уже двадцать лет, а ты по-прежнему полный дебил?

Старею, наверное, раз такой раздражительный стал. Лет десять назад с подобными им я замечательно много пил спиртных напитков — и ничего, казалось мне тогда, отличные ребята.

Старею, вот и к девчонкам, развлекаемым Глебасеем, на детскую площадку я даже не зашел. Как увидел себя бодрым папашей, примостившимся на соседнюю лавочку с какой-нибудь пошлостью на устах вроде: «Отдыхаем, ребята?», как представил картинку эту — меня всего передернуло.

А мне ведь нет и тридцати.

Мне нет и тридцати, и я счастлив.

Я не думаю о бренности бытия, я не плакал уже семь лет — ровно с той минуты, как моя единственная сказала мне, что любит, любит меня и будет моей женой. С тех пор я не нашел ни одной причины для слез, а смеюсь очень часто и еще чаще улыбаюсь посередь улицы — своим мыслям, своим любимым, которые легко выстукивают в три сердца мелодию моего счастья.

И я глажу милую по спинке, а детей по головам, и еще глажу свои небритые щеки, и ладони мои теплы, а за окном снег и весна, снег и зима, снег и осень. Это моя Родина, и в ней живем мы.

Лишь только старший иногда травит мой настрой своим голосом упрямым, как тростник:

— Мама, а все умирают или не все?

— Только тело умирает, сынок. А душа бессмертна.

— Мне так не нравится.

Я бегу этих разговоров и курю в прихожей. Бессмысленно, будто нарочно примораживая движение своей мысли, смотрю в стену.

Впервые я подумал об этом, когда мне было чуть больше, чем ему, — наверное, уже семь лет.

В своей серой и лишь немного розовой вечерами деревне я тукал маленьким топориком по щепкам, разложенным на пеньке, когда эта мысль нежданно окатила мое детское сердце липким холодом, — и от ужаса, граничащего со злобою, я ударил себе по пальцу, раскроив ноготь напополам.

Боясь напугать бабушку, ворошившую сено неподалеку, я спрятал руку, сжал ее в кулачок с оттопыренным указательным, капающим розово и саднящим жутко.

Бабушка — я называл ее «бабука» — сразу же догадалась, что случилась неприятность, и уже бежала ко мне, спрашивая:

— Миленький... ну? Случилось... миленький... что?

И здесь только я закривил губы, и слезы так и брызнули — брызнули и потекли во все стороны по ребячьему лицу, отражение которого я часто пытаюсь увидеть в лицах своих детей.

Бабука забинтовала мне палец, и я не сказал ей ничего и никому ни разу в жизни не говорил, а потом и вовсе перестал об этом думать.

Смерть, досадливую, как зубная боль, я вспоминал, лишь слыша сына, а случай с топориком и вовсе забыл — он нежданно проявился в памяти вместе с липкостью в сердце и чувством кровоточащей плоти, когда любимая сказала мне:

— Звонили. Твоя бабушка умерла. Бабука.

Деревня, где я вырос, лежит далеко, и добираться туда долго, и поезда туда не идут.

Я пришел в гараж, к своей белой и большой машине.

У гаража лежал большой и белый снег, и я долго его разгребал лопатой и скоро стал мокрый и злой.

Потом я бил ломом намерзший, словно пытавшийся пробраться в гараж лед. Поломанный лед лежал кривыми острыми кусками на снегу и на проявившемся асфальте.

Я долго прогревал машину и курил, вспотевший, расхристанный, сам разбитый на мерзлые куски, — вот осколок белого лба мелькнул в зеркале заднего вида, вот белая, застывающая рука с сигаретой вынесена за окно.

Через десять минут я выехал из гаража, слыша треск льда и хруст снега под колесами.

На улице уже окончательно стемнело, и было очевидно: ехать придется всю ночь, чтобы помочь деду разобраться с похоронами.

Я залетел домой, и любимая вышла меня встречать и сразу провожать с Игнаткой на руках, и Глебасей стоял рядом, и губы его дрожали. Он не выдержал и зарыдал о том, что не хочет, чтоб я уезжал. Испугавшись его крика, взвился в тонком взвизге и самый малый. И, окончательно расколотый, я бежал вниз по ступеням подъезда, слыша за спиной детское, душу разрывающее двуголосие, пугаясь услышать еще и третий плачущий голос.

— Что вы, черт вас подери! — выругался я; хлопнула дверь авто, и, забыв включить фары, рванул по двору в полной темноте, а когда щелкнул включателем, увидел в ближнем свете бегущую и оглядывающуюся в ужасе собаку. Дал по тормозам, машину занесло, я бешено выкрутил руль в другую сторону от заноса и, надавив педаль газа, вылетел на уже пустую улицу.

Через полчаса я немного успокоился, но дорога была дурна; мокрый и сразу леденеющий на стекле снег шел беспрестанно.

Раз в полчаса я заставлял себя остановиться, выбредал в гадкую, холодную темь и сдирал намерзший снег с тех мест лобовухи, куда не доставали неустанно ползающие дворники.

На постах не было постовых, и встречные машины попадались все реже и реже. Несколько раз меня обгоняли, и я поддавал газку, чтобы ехать в компании с кем-то, ненавязчиво держась метрах в ста. Но вскоре эти машины уходили влево и вправо, в селения вдоль дороги, и в конце концов я остался один, посреди снега и среднерусской возвышенности, на пути от нижегородского города к рязанской деревне.

Иногда я начинал разговаривать вслух, но разговор не ладился, и я смолкал.

«Помнишь, как бабука приносила тебе чай утром, и к чаю печенья, намазанные деревенским маслом... Ты просыпался, теплый и довольный, и пил...»

«Не помню…».

«Помнишь…».

Я пытался себя завести, взбодрить, чтобы не задремать, не затосковать болезненно и тускло.

«Вспомни: ты — ребенок. Я — ребенок. И твое тело еще слабо и глупо. Мое тело. Вспомни...»

Бабука рядом, безмерно любящая меня, внимательная и ласковая. И мир вокруг, который я мерю маленькими шажками, еще веря, что едва подрасту — пройду его весь.

Мы много разговаривали с бабукой, она играла со мной и пела мне, и я тоже сильно ее любил; но все, что так живо помнилось, — отчего-то сразу рассыпалось, ни одно радостное происшествие из близкого прошлого не становилось живым и теплым, и дворники со скрипом разгоняли воспоминания с лобового.

Дорога плутала в муромских лесах.

Бессчетно встречались малые речки, покрытые льдом, и деревни без единого огонька.

Хотелось встретить хотя бы светофор — чтобы он помигал приветливо, — но кому здесь нужны светофоры, кроме меня.

Машина шла ровно, хотя дорога, я видел и чувствовал, была скользкая, нечищеная и песком не посыпанная.

Через несколько часов я выехал к развилке — мой путь перерезала четырехполосная трасса. И здесь наконец я увидел фуру, которая шла слева, и мне было радостно ее видеть, потому что не один я в этой мерзлоте затерян — вот, пожалуйста, дальнобойщик жмет на педаль.

«Пустой едет, поэтому не боится ни ГАИ, ни черта и тоже, быть может, рад меня видеть...»

Так думал я, рывками нажимая тормоз, чтобы пропустить фуру, но дорога не держала мою машину, колеса не цепляли асфальт. И даже ветер, кажется, дул в заднее стекло, подгоняя меня, подставляя мое тело, заключенное в теплом и прокуренном салоне, под удар.

«Ивау! Га!»

«Доброе утро, пап...»

Я рванул рычаг скоростей, переставляя с «нейтралки» на вторую, потом немедля на первую — пытаясь затормозить так. Машину дернуло, на мгновенье показалось, что она сбавила ход, но я уже выезжал на трассу и смотрел тупо вперед, в пустоту и опадание белоснежных хлопьев. Слева в мое лицо, отражающееся безумным глазом в зеркале заднего вида, бил жесткий свет.

Дальнобойщик не стал тормозить, а вывернул руль и мощно вылетел на пустую встречную. Фура, громыхая и взмахнув огромным хвостом прицепа, проехала у меня пред глазами, быть может в полуметре от моей машины.

Когда взметнувшая облако снега громада исчезла, я понял, что все еще медленно качусь. И мягко покачиваю рулем, словно ребенок, изображающий водителя.

На первой скорости я пересек дорогу. Дальнобойщик около ста метров ехал по встречной, а потом свернул на свою полосу, так и не остановившись, чтобы сказать мне, что я... Что я смертен.

Я приоткрыл окно и включил вторую скорость. Затем — третью и почти сразу — четвертую.

http://www.e-reading.club/chapter.php/1005411/9/Prilepin_-_Greh_i_drugie_rasskazy.html

Другие рассказы Захара Прилетина

http://www.e-reading.club/book.php?book=1005411