Тунис и Россия. Православный Храм в Бизерте

ХРАМ В БИЗЕРТЕ

К 60-летию дипломатических отношений СССР-Россия  и Тунисской республики, отмечаемому 11 июня,  Издательство «Ключ-С»  выпустило  новую  книгу Николая Сологубовского «ЗДРАВСТВУЙ, ТУНИС!», которая поступила в московские книжные магазины.

Эта книга – туристическое путешествие по Тунису, да еще  на ковре-самолете!

Благодаря своему положению в Cредиземноморском регионе и Истории длиною в тысячи лет, Тунис – это  земля встреч  людей и народов, которые вырастили в этом   цветущем саду, благодатном и гостеприимном,  несколько цивилизаций, одна из которых – тунисская цивилизация.

Тунисцы и их российские друзья  помнят времена, когда в Тунисе  царили  спокойствие, мир и безопасность для жителя Туниса, равно как и для доброго гостя. И если  сегодня черные тучи  появились в синем тунисском небе,  то это ненадолго.

Публикую  новый отрывок из этой книги.

ХРАМ В БИЗЕРТЕ

Вечером следующего дня туристы вернулись  на ковре-самолете в Бизерту, залитую солнечным дневным светом.

Анастасия Александровна и Наташа   встречают их  около Храма Александра Невского. Туристы заходят внутрь церкви.

Анастасия Александровна:  В середине тридцатых годов  среди русских моряков возникла прекрасная мысль увековечить память о кораблях, построить Храм в память о Русской эскадре.  С полного одобрения Французского морского командования образовался комитет по сооружению в Бизерте памятника-часовни. В состав комитета вошли контр-адмирал Ворожейкин, капитаны первого ранга Гильдебрант и Гаршин, капитан второго ранга Рыков, капитан артиллерии Янушевский и мой отец. Комитет обратился с призывом ко всем русским людям общими усилиями помочь делу сооружения памятника родным кораблям на африканском берегу.

Анастасия Александровна медленно опускается на предложенный Сергеем стул.

Николай: Приступили к постройке в 1937 году. А в 1939 году храм был закончен. Завесой на Царских вратах храма стал сшитый вдовами и женами моряков Андреевский флаг. Иконы и утварь были взяты из корабельных церквей, подсвечниками служили снарядные гильзы, а на доске из  мрамора  названы поименно все 33 корабля, которые ушли из Севастополя в Бизерту…

Пятиглавая церковь носит имя святого князя Александра Невского. В ней состоялись прощальные церемонии  по кораблям Эскадры. Отпевали здесь, прежде чем проводить на кладбище, и русских офицеров и матросов.

Анастасия Александровна: Храм выстроен   на сборы и пожертвования русских людей. Каждый давал, что мог. Прислали деньги даже из Европы и Америки. Приобрели участок земли, чертежи сделали наши инженеры, строили тоже своими силами в стиле суздальских церквей. Сами украсили его, писали иконы, расписали свод и стены. Иконы писать – целое искусство. Надо знать пропорции, краски. Другие же – как могли, так и сделали. Эту картину  рисовала мадам Чипега.  жена генерала Завалишина.

Она показывает  на «Тайную вечерю».

Анна: Есть ли в церкви иконы с Эскадры?

Анастасия Александровна: Нет, они в столице, в  храме Воскресения Христова, он побольше.  

Сергей: Посмотрите на мраморную доску с названиями русских кораблей, дошедших до Бизерты.

Анастасия Александровна: Церковь в их честь построена.    Александра Невского. Защитника России.

Николай: А в столице – православный храм, выстроенный также на добровольные пожертвования.   Храм Воскресения Христова.

Сергей: Вот такая история. В центре тунисской столицы и на окраине Бизерты стоят  русских православных церкви. Стоят более полувека, храня в себе частицу Истории нашей. Частицу малоизвестную, во многом противоречивую, но существующую.  То, что уже собрано, представляет огромный интерес. Ведь не в каждой стране Африки встретишь в очертаниях зданий знакомые российские силуэты.

Николай: Сергей, первые твои публикации о судьбе русского флота в «Правде» и других изданиях вызвали большой резонанс. Россия узнала о судьбе русских в Бизерте, Русская Церковь обратила внимание на тунисские храмы...

Сергей: Да. Если и сделал я что-нибудь хорошее в этой жизни, так это приложил силы, чтобы были спасены от разрушения два православных храма в Тунисе и Бизерте, историю которых я рассказал в московской прессе первым, после чего о них узнали. И они были сохранены!

Анастасия Александровна: Всему приходит свое время. Всему – но не для всех. Здесь  я прощалась в феврале 1964 года со своим отцом… Его гроб был покрыт Андреевским флагом, тем флагом, который развевался над его кораблем… Потом провожала и других…

Николай делает знак Джинну, и  перед туристами  возникает большой экран, на котором кадры из  фильма «Анастасия»…

«Анастасия Александровна в своей комнате:

- Пришлось ли вам видеть стихи Туроверова, Николая Туроверова?

На экране - фотография Туроверова. Анастасия Александровна:

- Это был молодой казачий офицер. И Туроверов пишет:

   Бахчисарай, как хан в седле,

   Дремал в глубокой котловине.

   И в этот день в Чуфут-кале,

   Сорвав бессмертники сухие,

   Я выцарапал на скале:

   Двадцатый год - прощай, Россия!

На экране - картина "Исход" Дмитрия Белюкина. Голос Анастасии Александровны:

- Эвакуировалось около 150 тысяч людей...

Кинохроника времен Гражданской войны в России. Анастасия Александровна:

 - Были переполнены корабли. На миноносце "Жаркий" сидело тридцать семей. Мы были в папиной каюте... отделены, каютка, хоть была маленькой, но мы хоть были отдельно, мама и трое девочек...

Картина "Исход". Голос Анастасии Александровны:

- Стояли плечом к плечу... Иногда невозможно было сесть...

 Кинохроника. Анастасия Александровна:

 - И тот же Николай Туроверов пишет:

Помню горечь соленого ветра,
Перегруженный крен корабля;
Полосою синего фетра
Уходила в тумане земля;
Но ни криков, ни стонов, ни жалоб,
Ни протянутых к берегу рук, -
Тишина переполненных палуб
Напряглась, как натянутый лук,
Напряглась и такою осталась
Тетива наших душ навсегда.
Черной пропастью мне показалась
За бортом голубая вода».

         Экран гаснет.

Николай:  В 1999 году Анастасия Александровна, готовя к печати первое издание своих воспоминаний на русском языке, написала: «Нелегко истребить память народа. Придет время, когда тысячи русских людей cтанут искать следы народной истории на тунисской земле. Усилия наших отцов по их сохранению не были тщетны».

Книга воспоминаний Анастасии Александровны «Бизерта. Последняя стоянка» вышла на русском и на французском языках и выдержала уже несколько изданий. Это – волнующий рассказ о трагической судьбе русских моряков и русских кораблей, что нашли свой последний причал у берегов Туниса. За эту книгу Анастасии Александровне в сентябре 2005 года была вручена литературная премия «Александр Невский».

 А сколько еще нерассказанных историй, сколько неизвестных судеб! Вот послушайте  стихи русской души, написанные в январе 1921 года в Бизерте:

Так тянет в рощи, в степи, в горы,

Где зелень, счастье и цветы,

Уйти от праздных разговоров,

От скуки, сплетен, суеты...

Но желтый флаг тоскливо вьется,

Но гладь морская широка,

И сердце так уныло бьется,

И всюду хмурая тоска.

Молчит корабль в тиши залива,

На мачте красный огонек,

А черный берег молчаливо

Манит, таинственно далек.

…Девушка по имени Ирина, которая разделила  судьбу шести тысяч эмигрантов, попавших в Бизерту. Это ее стихи!

Наконец, русским позволили сойти на берег, а тех, кто пожелал вернуться, отправили на борту «Константина» обратно в Россию.

Елена: И что же было с ними потом?

Сергей: Судьбу корабля и его пассажиров и экипажа мне так и не удалось выяснить – дошел ли до берегов родины этот пароход?

Татьяна: Может быть, в их числе была и Ирина? Что случилось с девушкой?

Николай: Судьба вернувшихся в Россию была не менее трагичной, чем судьба тех, кто остался в Африке. Но об этом – другая история...

          …Наступила тишина. Был поздний час, но туристы не хотели расходиться...А где-то в тревожной ночи шел к берегам Африки, разрезая высокие волны, корабль «Константин»,  и в его каюте безмятежно спала девочка по имени Настя...

НИКОГДА НЕ БЫТЬ ВРАГАМИ!

Утром следующего дня, когда все туристы снова собрались в холле, Николай снова дотронулся до лампы Алладина. Появился Джинн и учтиво склонился перед туристами.

Николай: Уважаемый Джинн, перенеси нас в декабрь  1924 года, в русский лагерь под Бизертой, и именно под Рождество. И мы станем свидетелями истории, которую нам расскажет Николай Кнорринг. Друзья! Прошу в беседы не встревать, как обещали.  Что сотворили наши предки, того не исправишь. Но уроки из Прошлого извлечь мы обязаны.

Джинн: Слушаюсь и повинуюсь, мой господин.

...Зимнее солнце, не жгучее, но теплое, приятное обогнуло Сфаят, беженский африканский лагерь под Бизертой, и за широкой долиной, за горами   опустилось в море. Оранжевый отсвет маслин потускнел.

Сфаят готовится к празднику. Все заняты и торопятся. Сложный ритуал раздачи праздничного обеда вывешен на стенах камбуза. Полковник волнуется.

– Господа, я сто раз говорил, – нервно отвечает он даме, стоящей перед ним с виноватым видом. – Первый звонок будет на котлеты и на сало. Что? Мало горчицы? Ах, пожалуйста, хоть миску приносите! Второй звонок – на булочки, пирожки, на мазурки, на апельсины и финики. Третий – на вино, на взвар и на кутью.

В углу одного из бараков на утоптанной площадке сидело трое. Один раскачивался на гамаке, он то поджимал под себя ноги, то вытягивал их, раскинув руки, как крылья. Перед ним на разножке – плотный, почти седой старик, а на скамье, перед столом, врытым в землю, – высокий господин, в пенсне; он сидел, закинув ногу на ногу и сложив руки на животе. Одеты все трое были одинаково, в синие суконные брюки и синие бушлаты. Двое были из Сфаята, из Морского Корпуса, а третий, что сидел на разножке, Аркадий Петрович, пришел с эскадры. Он был военный, старый службист, в чинах, пехотинец, но застрявший после эвакуации на флоте и теперь доживающий свои дни в качестве караульщика мертвых кораблей.

Он был семейный, но растерял семью и страшно тосковал. Особенно по своему сыну, которого потерял в России и о котором не было никаких вестей.

Разговор зашел о пустяках, и долго велся на отрывочных фразах, но Аркадию Петровичу стало вдруг досадно на себя, и он стал быстро говорить о себе, о своей тоске, об изломанных людях, таких же несчастных, как он. Чем больше говорил Аркадий Петрович, тем больше замечал, что говорит он нудно, уныло, словно по-книжному, избито, хотя чувствовал, что в его горе есть много своего, особенного. Ему захотелось сказать что-нибудь грубое Петру Петровичу, чтонибудь язвительное, и Аркадий Петрович стал искать способа переменить тему, перевести ее на политическую почву, чтобы можно было уколоть этого спокойного человека.

Петр Петрович раскачивался в гамаке, временами подавая реплики. Он принимал вызов, расшифровывал язвительные наскоки Аркадия Петровича и вскоре отрывистый монолог гостя с эскадры перешел в спор, страстный и бестолковый. В этом споре не было другого желания, как наговорить в глаза противнику побольше обидных вещей...

Иван Фелицианович был сбит с толку странной логикой словесного турнира, страдальчески беспокойно смотрел то на одного, то на другого, беспрестанно повторяя: «Ах, Боже ж мой, Боже ж мой!» Воспользовавшись минутным молчанием, почти трагическим тоном вдруг сказал, оглянувшись:

– Посмотрите, теплынь-то какая! Ведь Рождество, а дамы в летнем ходят... А у нас-то в России, зима...

Ему никто не ответил, но Иван Фелицианович, боясь до ужаса, что вот-вот вспыхнет опять этот неприятный спор, заговорил громко и безостановочно.

– Вообще же я нахожу, что зима, наша русская зима, вовсе не такая плохая вещь. Я признаюсь, что здесь, в Африке, мерзну гораздо больше, чем, например, в Москве, – ведь у нас в домах топили. Один мой знакомый так и говорит: я человек северный и поэтому люблю в комнате тепло.

Вот, говорят – солнечный свет, потоки света, действительно, здесь он, кажется, и вправду пахнет - и помоему, оливковым маслом-, ну, а скажите, пожалуйста, – обратился к своим соседям Иван Фелицианович, – а солнечный свет в снегах, когда поляна блестит переливчато, рассыпчато... Ах, Божеж мой, – захлебнулся он.

– А какая волшебная картина лунной ночью, – словно про себя, задумчиво проговорил Петр Петрович, задерживая гамак, – когда снежинки словно алмазы. На деревьях... Вам приходилось ездить на лошадях лесом, когда лохматые деревья в снегу? Как я люблю эту езду на лошадях, в санях!

– А вы любите, – медленно проговорил Аркадий Петрович, поднимая голову. На Петра Петровича глянуло совсем другое лицо. – Вы помните, как скрипят полозья, когда сани подкатывают к парадному? Ведь это музыка! У нас, в наших краях снегов много, сторона глухая.

– Как же, как же, – отозвался быстро Петр Петрович, – прекрасно знаю; правда, эта езда с лошадиной точки зрения не совсем справедлива: все больше на кореннике.

– Ну да, по нашим дорогам, как же иначе? Но какой ритм в езде!

– И вообще, – опять заговорил оживленно Иван Фелицианович. – Обратите, господа, внимание – вот в чем сказывается отличие европейца от африканцев – в смене времен года; ведь это для нас, черт побери, философия природы, вошедшая в наше миросозерцание. Зимой спячка, почти смерть, но нет, побеждает жизнь. Весна...

– Ледоход! – рявкнул, как скомандовал Аркадий Петровичи, подскочив, подошел к Ивану Фелициановичу и поднес оба кулака к его животу. — Как это напрет, набухнет... Вы понимаете... У меня в усадьбе зимняя дорога... через озеро. Ну, она, дорога-то, утоптанная, унавоженная и вдруг, вы понимаете, как набухнет и... тронулся лед,  и поплыла дорога, дорога-то от делилась от земли, поплыла. Хахааа...

Аркадий Петрович закатился здоровым смехом.

– И ведь как все меняется, – воскликнул Петр Петрович. – Я в полую воду еду на лодке верхушками деревьев и думаю: а вот летом на этом месте мы на пикнике были, чай пили.

– Вот именно, – подхватил Иван Фелицианович, – целая трансформация, действительно чудо природы... Весна, май, яблоки цветут, соловьи поют... Меня всегда удивляло, как они, – Иван Фелицианович сделал жест в сторону Бизерты, – могут увлекаться русской литературой? Как человек, не ездивший дальше Средиземного моря, может понять и ощутить, например, описание ранней весны в «Воскресеньи» Толстого?

Другая природа, другая психология. Конечно, у каждого народа много ценного за душой, но я нахожу, что у русского человека больше кругозор, потому что... его природа богаче. У нас год – могучий, настоящий круговорот, от мороза, когда дух захватывает, до жары, когда тоже дух захватывает.

– Ну, кажется, если жара, то победа останется за Африкой, – улыбнулся Петр Петрович.

– Разумеется. У нас лето мягкое, – подхватил Иван Фелицианович, — благодатное, цветущее. Ведь цветы у нас с весны до глубокой осени. Трава мягкая, зеленый ковер – земли не видать, лежишь на спине в одной рубашке, как на кошме, не то, что здесь – колючки. И совсем безопасно. Обратите внимание: в России вы можете спать на голой земле и никто, кроме комаров, не причинит вам никаких неприятностей.

– Какой благодатный и богатый край, – восторженно произнес Аркадий Петрович. – Какие травы в поемных лугах, чернолесье, непроходимая чащоба и всюду, без конца всякой твари.

– «Все полно богов, демонов и душ», как говорили древние, – вставил с улыбкой Петр Петрович.

– Вот именно, жизнь в природе бьет ключом, и вы видите эту жизнь. Идешь по заре на озеро – летом я люблю умываться на воздухе – вся природа умывается: утки, гуси, мошкара вылезает, разные пичуги рты себе чистят, на листьях роса блестит... Словом, счастье!.. Мой мальчуган, бывало, утром бежит по саду в купальню и кричит: «Здравствуйте, птички! Здравствуйте, мушки! Здравствуйте, бабурочки!»..

– Славный у меня мальчишка, – продолжал Аркадий Петрович. – Охотник. После Петрова дня с ружьем, а осенью с борзыми. Только ученье ему мешает, самое хорошее время для охоты пропадает.

– А вы, неуж-то борзятник? – спросил Петр Петрович и даже привстал с гамака. – Вы какой губернии?

– Казанской, южного уезда.

– А я – Самарского, на самой границе. По Черемшану. Какие леса, лоси водятся. В степях какая чудная охота в «наездку»!

– Вы любите в наездку? – прервал его Аркадий Петрович. –  Да... это импровизация, но то ли дело «остров» брать, с гончими. Это целая симфония. Стоишь на коне, собаки на своре, как на струне. У меня был Чародей, внук Кареевского Черкеса...

– Густопсовый? – спросил Петр Петрович.

– Шерсть, как у овцы.

– А я люблю больше чистопсовых.

– Ну, положим...

– Правда, густопсовые красивы, но нежны, на одну, две угонки хватает, а чистопсовые – собаки жилистые...

– Ах, оставьте, – закричал Аркадий Петрович и, подскочив вплотную к Петру Петровичу, заспорил с жаром, то наступая и тесня своего собеседника к обрыву, то отступая на шаг и повертываясь к нему вполоборота, иногда похлопывая его снисходительно по плечу...

Было уже совсем темно. На камбузе уже звонили несколькораз и проходившие мимо с кастрюлями и баками смотрели с изумлением на Петра Петровича и на его гостя, размахивающих руками. Оба они при этом принимали странные позы, изображая, то будто скачут на коне, то готовятся к какому-то прыжку. А около них весело топтался Иван Фелицианович...

– Господа, прошу вас, идите скорее, – раздался женский голос, и Аркадий Петрович, продолжая жестикулировать и тереться о локти Петра Петровича, вошел в его дом.

Там, в конце длинного стола, стояла елка, раскидистая, высокая. На скамейке шипел примус красным и синим огнем.

– Садитесь, господа, сейчас кутью будем есть, – сказала женщина.

Аркадий Петрович молча поцеловал руку хозяйки, впился глазами в елочные огни и долго не мог сказать ни слова.

Туристы переглянулись и посмотрели на Джинна. И Джинн, когда Николай отвернулся,  выполнил их пожелания.

На длинном столе появились бутылки «Столичной», «Советского шампанского», большая банка с красной икрой и ароматно пахнущий огромный  ломоть  украинского сала.

 И букеты цветов, белых, синих и красных…

Белых, синих и красных…

ИЗ ТУНИСА В РОССИЮ – С ЛЮБОВЬЮ

И наступил следующий   вечер, и снова  туристы собрались в холле отеля, чтобы снова послушать рассказы о русских в Тунисе.

Сергей: В девяностые годы наступили новые времена в России, и жизнь Анастасии Александровны чудесным образом переменилась.

После того, как первым из советских людей я разыскал Ширинскую и, конечно, опубликовал об этом репортаж, к ней зачастили гости. В московских газетах и журналах года через два после нашего знакомства с ней появились статьи журналистов, которые специально приезжали в Бизерту встретиться с Ширинской. Фарид Сейфуль-Мулюков снял фильм, который был показан по Центральному телевидению. Несколько раз!

Николай: Анастасия Александровна   стала председателем Ассоциации русских эмигрантов, созданной с помощью Российского  культурного центра. Ей вручили паспорт России, организовали поездки  на Родину, и она снова увидела родные места.

В Бизерту  был направлен архимандрит Феофан, представлявший патриарха Московского и всея Руси в Египте при патриархе Александрийском и всея Африки. Он отслужил в каждом храме   божественную литургию.

Сергей: В 1987 году, в канун ноябрьских праздников я разыскивал в  Бизерте незнакомую еще Анастасию Ширинскую.А уже три года спустя, 6 ноября 1990 года, мы в очередной раз встретились с ней на приеме в   Посольстве в честь годовщины Октябрьской революции.

Николай: Вот книга воспоминаний Анастасии Александровны «Бизерта. Последняя стоянка», которая вышла и на русском, и на французском языках.  Это и семейная хроника, и хроника постреволюционной  России, а главное – рассказ о трагической судьбе русского флота, который нашел свой последний причал у берегов Туниса, и судьбах тех людей, которые пытались   спасти корабли и вернуть их на родину.

Николай раскрыл книгу на заложенной странице: «Я хорошо знала многих из них. Вся моя жизнь прошла с ними в Бизерте», – пишет Анастасия Александровна.

Шли годы. Русская диаспора редела: кто-то уезжал, те, кто оставался, старели... В дом к Анастасии Александровне приносили книги, фотографии, документы. Люди верили, что она сохранит это духовное богатство. И Анастасия Александровна сохранила.

Я бы хотел прочитать вам отрывки из этой книги, ставшей редкостью.Она мне очень дорога, ведь и я уже прожил в Тунисе тридцать  лет, почти половину своей жизни, и частно перечитываю эту книгу. Вот дарственная  надпись Анастасии Александровны:

«Николаю Алексеевичу Сологубовскому: Делай добро, добро и воздастся! Бизерта, 10.09.2002. Анастасия Ширинская».

 А тебя, Джинн, прошу… Ты все можешь. Пусть перед нами оживет детство Насти…

«Я родилась в большом родовом имении, и навсегда запечатлелись во мне картины безграничного деревенского простора: роскошь украинского лета, шорохи и запахи старого парка и серебряный блеск Донца, стремящегося к Дону.

На чужбине стихи наших поэтов, которые так хорошо знала мама, не дали мне забыть эти первые впечатления раннего детства...

...Удивительным образом запечатлелись в моей памяти детские воспоминания, отрывки картин, любимые лица. Рубежное навсегда останется для меня Россией – той, которую я люблю: белый дом с колоннами и множеством окон, открывающихся в парк, запах сирени и черемухи, песнь соловья и хор лягушек, поднимающийся с Донца в тихие летние вечера.

На старых фотографиях дом все еще живет своей мирной жизнью ХIХ века, которой не коснулись потрясения ХХго; тихая жизнь, которую я еще застала.

Самые известные русские писатели воспевали Украину. Все дети знали наизусть описания ее ночей, ее рек «чище серебра», ее безграничных степей и цветущих хуторов, утопающих в вишневых рощах.

 «Ты знаешь край, где все обильем дышит?»

И я знала!

Я открывала это мир восхищенным взглядом детства. Небо – такое высокое и чистое, это небо совсем маленького ребенка, который рассматривает его из своей колыбели, внимательно следя за легким полетом облаков. Игра солнца сквозь листву, светлые и темные пятна по земле – это тот мерцающий, зыбкий мир, в котором ребенок делает свои первые, неуверенные шаги. От лета к лету, по мере того как росла, я понемногу открывала этот зачарованный край, который, как мне казалось, простирался в бесконечность.

Тенистые аллеи лучами разбегались во всех направлениях от овальной площадки в центре парка, множились в тропинках, сбегавших с холма к Донцу, к лесу, в поля... Главная аллея, усаженная густой сиренью, исчезала в рощах вишен, яблонь, груш...

Удивительно явственно предстают перед взором картины прошлого, когда прошлое запечатлено в сердце!

...Родившись в Рубежном, я унаследовала эту любовь к очарованному краю – богатство, которого никто не может меня лишить, силу, позволившую мне пережить много трудностей, никогда не чувствуя себя обделенной судьбой».

Николай, оторвавшись от книги:  По  просьбе Анастасии Александровны я был в Лисичанске и Рубежном и выполнил ее просьбу… И еще один отрывок. Джинн, продолжи наше путешествие…

«В июне 1900 года российский броненосец «Александр II» под флагом контрадмирала Бирилева, в сопровождении миноносца «Абрек», стал на якорь на рейде Бизерты.

Адмирал по приглашению губернатора Мармье посетил новый форт Джебель Кебир в окрестностях города. Блестящий морской офицер, весьма честолюбивый, Бирилев вскоре будет морским министром России.

Мог ли он на пороге ХХ века предугадать, что через 20 лет этот же рейд станет последней якорной стоянкой российской эскадры, что эти же казематы Джебель Кебира станут последним убежищем для последнего русского Морского корпуса!

Мог ли он предполагать, что члены его семьи будут доживать свой век в изгнании и умрут на этой африканской земле!

В декабре 1983 года в Тунисе в одиночестве умирала последняя из Бирилевых – вдова капитана второго ранга Вадима Андреевича Бирилева, племянника адмирала. Я поехала навестить ее незадолго до ее кончины.

Когда я вошла в слабо освещенную комнату, мне показалось, что она в бессознательном состоянии – столько безразличия было в ее отрешенности.

Возможно, случайно ее усталый взгляд встретился с моим.

Она меня тотчас узнала.

Она знала, что я приехала из Бизерты, но для нее это была Бизерта 20х годов, а я – восьмилетней девочкой.

– Ты приехала из Севастополя?! – воскликнула она радостно.

Я не пыталась ее поправить. Для нее «Севастополь-Бизерта»

было одним целым: два города, навсегда слившиеся воедино...

И она добавила с какой-то неожиданно сдержанной страстью:

– Если бы ты знала, как мне туда хочется!»

Николай снова закрыл книгу: Потом, когда начались печальные события на Украине, я попытался снова посетить Рубежное. Но… не смог. В Рубежном были   бои между киевскими карателями-бандеровцами  и ополченцами, пытавшимися защитить, отстоять  свой город.

В книге Анастасии Александровны есть пронзительные слова. И я прошу Анну прочитать вот этот отрывок. Вы поймете, почему надо, чтобы прозвучал именно женский голос.

Анна берет книгу, которую открыл для нее Николай: «Существуют личности, которые занимают исключительное место в окружающем их обществе. Близость к ним придает особый смысл повседневной нашей жизни.

Их душевное богатство не имеет никакого отношения ни к уму, ни к образованию, ни  еще меньше – к их внешнему облику: часто они даже совсем непохожи друг на друга.

Одно лишь общее есть у таких людей: они любят жизнь с благодарностью.

Их никогда не забудешь! Но когда их теряешь навсегда, в душе остается место, которое ничем и никем уже заполнено быть не может.

Это о них думал Жуковский, когда писал:

Не говори с тоской – их нет,

Но с благодарностию – были!»[1]

Сергей: Во время наших   бесед с Анастасией Александровной я так и не стал задавать вопроса: хотела бы она вернуться в Россию? Чтото препятствовало, какойто внутренний тормоз. Разговор к этой теме подходил – она вспоминала о людях, мечтавших перед кончиной увидеть Севастополь, готовых отдать «все пальмы Туниса за одну березку»...

Николай:  Она ответила  на этот вопрос в нашем фильме «Анастасия». Джинн, пожалуйста, покажи отрывок из фильма…

«На экране - Анастасия Александровна:

 – Мне до сих пор говорят, а что бы вы... вернулись бы в Россию? Я говорю: "Теперь бы? Если мне было бы тридцать лет меньше!" А то я не могу, понимаете, переходить из одной комнаты в другую, здесь кто-то мне дает... под руку ведут меня. А было бы мне тридцать лет меньше, я бы вернулась! Мне говорят: "А что бы вы делали?" Я говорю: "Что бы делала? То, что мы делали здесь, не имея прав! Мы крепились!"

…Моряки и офицеры военного русского корабля "Перекоп" в Бизерте. Музыка! Голос:

– И когда сегодня в Бизерту входят корабли под Андреевским флагом, Анастасия Александровна у моряков - самый почетный гость!

Церемония возложения венков на кладбище Бизерты. Андреевский флаг. Команда: "Смирно!" Лица гардемаринов и офицеров. Анастасия Александровна около памятника русским морякам. Слова Николая Рыжих об Эскадре:

-– Сегодня Анастасия Александровна Ширинская присутствует на этом волнующем событии. Флаг эскадренного миносца "Жаркий" в 1996 году был передан делегацией Санкт-Петербурга, отреставрирован художниками Русского музея и размещен у могилы Кутузова в Казанском соборе. Мы помним эту Эскадру, эскадру державную, несломленную, славную, ушедшую в поход на века...

Анастасия Александровна:

– Корабли специально заходят в Бизерту, чтобы положить цветы на их могилы..., и я..., и перед их могилами проходят маршем под древние русские напевы с Андреевским стягом!

Звучит марш "СЛАВЯНКА". Анастасия Анастасия Александровна с морскими офицерами. Андреевский флаг в церкви. Церковь, освещенная лучами солнца.

Анастасия Александровна:

– Родители наши каждый год поднимали бокалы: " На будущий год – в России!" –  и так ждали годами, так и умирали с достоинством...

Фотографии моряков и офицеров Эскадры. Анастасия Александровна:

–  До конца эти люди хотели нам передать русскую культуру! И вот это, может быть, самое утешительное то... в этой трагедии, то, что они передали эту культуру! Они передали! Поэтому каждый из нас, кто может что-то сохранить и передать, тот обязан это сделать!

И вот, когда я осталась одна, из тех, которые пришли сюда. Дожив до 95 лет, сохранив память - мне это было дано для чего? Чтобы я сидела и скучала? Нет!

Цветет жасмин. Анастасия Александровна:

И цветы, и шмели, и трава, и колосья,

И роса, и полуденный зной...

День придет - Господь сына блудного спросит:

"Был ли счастлив ты в жизни земной?"

 Цветущая природа. Голос Анастасии Александровны:

 – Я перечувствовала такую поэзию Бунина, которая соответствует всей моей жизни! Надо уметь в самых простых вещах чувствовать этот дар жизненный, что вам дано!

   Анастасия Александровна на набережной Бизерты. Голос:

 – Анастасия Александровна Ширинская-Манштейн - свидетель и летописец отшумевших времен.

Анастасия Александровна у дверей своего дома. Машет нам рукой на прощание....

Картина "Исход" Дмитрия Белюкина. Переполненный корабль. Русские покидают Севастополь... Наплыв - морские волны…»

Николай: И вот о чем я думаю, друзья! Когда же найдется группа товарищей, которые настоят на том, чтобы хоть одна площадь в России носила имя православной  русской женшины Анастасии?  Я вижу эту площадь в Севастополе, куда Анастасия Александровна хотела так вернуться…Джинн!

Туристы оказались на набережной Севастополя, от которой медленно, на буксире в ноябре 1920 года  отходил миноносец. На нем стояла маленькая девочка   с двумя сестренками и мамой. А с набережной им махала рукой бабушка, так похожая на…

Анастасия Александровна медленно поднялась на площадь, туристы последовали за ней. Севастопольцы ее узнавали, приветствовали, женщины подходили и радостно обнимали.

Андреевский флаг. Лица российских моряков. Команда: "Смирно!" Анастасия Александровна около стелы, покрытой белым покрывалом. Слышны слова морского офицера:  «Мы помним эту Эскадру, эскадру державную, несломленную, славную, ушедшую в поход на века..».

Гремит  оркестр,  моряки строем проходят  мимо  высокой стелы, с которой опускается белое покрывало, открывая надпись:

«Площадь Анастасии».  

Туристы снова в Бизерте. Они  стоят около скромной  стелы на площади Анастасии, возлагают  букеты цветов к  памятникам Русским морякам на христианском клажбище и их могилам    и входят в Дом-Резиденцию А.А. Ширинской-Манштейн.